У Вас отключён javascript.
В данном режиме, отображение ресурса
браузером не поддерживается

Once Upon A Time. Darkness is coming

Объявление

ЖМИ:


НАВИГАЦИЯ:

гостевая сюжет роли правила акции внешности анкета
СКАЗОЧНИКИ:


Ты заплутал? Сядь к нашему огню. Это последний свет в нашей сказке. Почему? Тьма побеждает.
ЧТО НОВОГО:
#23.06 СМЕНА ДИЗАЙНА
ГЕРОИ:

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Once Upon A Time. Darkness is coming » "Привет" из будущего » я тебе верю [альтернатива, психиатрическая лечебница]


я тебе верю [альтернатива, психиатрическая лечебница]

Сообщений 1 страница 4 из 4

1

я тебе верю.
а ты мне?

http://funkyimg.com/i/Yydf.jpg

Newton Walsh & Maril Baldauf

психиатрическая лечебница принимает к себе самый обширный спектр пациентов с самыми различными расстройствами и диагнозами. психиатрическая лечебница создана, чтобы помогать, чтобы лечить и просветлять затуманенный разум.
психиатрическая лечебница - не место для сказки, но это не значит, что ей не место в голове у несчастных больных.

+2

2

Уже сумасшествие.
Ничего не будет.
Ночь придёт,
перекусит
и съест.

Ему нравился запах дешёвых сигарет от новой медсестры. Каждый раз, когда она наклонялась к нему, чтобы проверить капельницу, он вдыхал как много глубже. Иногда ему казалось, что он не просто чувствует, а видит изнутри, как запах проникает в него, как скользит через ноздри и уходит вниз, как наконец достигает лёгких и всасывается в кровь, как сердце учащается, почувствовав знакомый никотиновый импульс. Но этого было мало, слишком мало. Он хотел почувствовать на губах горечь, хотел задержать дыхание и затем медленно выдохнуть через ноздри, ловя наслаждение от каждой секунды нахождения этого отравляющего дыма внутри. Он однажды даже рискнул шантажировать её, пригрозил, что расскажет врачу, что она курит при нём, если она не даст ему сигарету. Глупый, глупый Кай. Он ожидал быстрой капитуляции, но эта хитрая стерва с зелёными глазами сделала его за раз. Он до сих пор помнит, как она улыбалась, когда санитар ударил его поддых, как нехотя останавливала его, в то время, как в её глазах, так и плескалось злорадство, а её довольная улыбка требовала продолжения. Сука… вскрикнули мысли, когда Кай очередной раз потянулся к ней, чтобы вдохнуть запах тех самых дешёвых сигарет.
- Поспи, Ньют, - голос медсестры раздался прямо над его ухом. И она, отстранившись, смотрела на него, наслаждаясь мгновенной реакцией. Страх, ненависть, потерянность… Она прекрасно знала, как он боится этих лекарственных снов. Долгих, невообразимо долгих и потерянных. Там он видел свои худшие кошмары, оттуда он боялся не вернуться. И он снова пытается убежать, дёргает с силой руки, обвитые тугими ремешками, и кричит, обзывая и её, и врача и это проклятое заведение. А она продолжает довольно улыбаться. И ему бы хотелось спросить почему, если бы он не знал, что сам нарвался на этого волка в овечьей шкуре.
- Бедный мальчик, - говорит одна из проходящих медсестёр и Кай понимает, что уже не может кричать, не может шевелиться. Тьма накрывает… она приближается медленно вразвалочку, она не спешит за тем, кого уже забирала не раз. А он уже видит, как из тьмы выползают корявые руки его кошмаров, как они тянутся к нему, к его глазам и к самому сердцу, где навстречу им пульсирует кусочек зеркала. И тьма опускается до конца, он уже не видит света, ничего. Он только чувствует как внутри всё быстрее и быстрее бьётся его сердце, как нарастает беспокойство в этой тяжёлой и непроглядной тьме. А затем мысли становятся слишком громкими, они единственное, что остаётся ему здесь, но и они выкрикнутые тонут во тьме, растворяются, так и не принеся, ни надежды, ни спокойствия.
И я бегу, бегу всё дальше. Знаю, что убежать так и не получится. Потому что если не она, то её слуги всегда будут рядом. Не знаю, как и почему они находят меня, но это у них всегда получается. Словно в этот чёртов кусок зеркала, встроен какой-то gps-навигатор. Хотя какие там новые технологии. Эти создания и без них всегда найдут, у них есть магия. А у меня нет ничего. Я даже умудрился потерять ЕЁ. Она была моей последней надеждой, она должна была вытащить меня отсюда, забрать из этого мира. Мы бы были свободны, если бы ушли. Но она испугалась, не захотела. ОНА предала меня. Что послужило этому? Привязанность к этому миру и тем куклам, что называли себя её родителями?  Она называла меня сумасшедшим, хотя сама окончательно и бесповоротно сошла с ума.
Он снова открывает глаза, и щуриться, пытаясь привыкнуть к этому яркому свету, после темноты. В его собственные мысли врезаются чужие голоса. Медсестра с кем-то говорит, докладывает о его состоянии, говорит какое-то слишком длинное название, видимо лекарства… А потом голос доктора, обнадёживающий, сегодня Каю дадут погулять, несмотря на прошлый инцидент. Какой? пытается вспомнить Кай, но мысли все ещё никак не могут разделить эту реальность и, то тёмное место, куда он попадает. Мысли всё ещё пытаются вернуться к НЕЙ.
Ей приходиться слушаться врача и Кай радуется, что она сама не стала врачом, иначе уже давно убила его каким-нибудь новым методом ”лечения”. Хотя может быть он не стал бы ей угрожать, будь она врачом? И от неё не пахло этим знакомым запахом дешёвых сигарет. Хотя сейчас не об этом… Она снова говорит ему про его поведение, угрожает тем, что если Ньютон что-то снова выкинет, Терри не ограничится одним ударом. Кай вспоминает кто такой Терри… санитар, ему нравиться называть его просто Оленем, да это имя подходит ему куда больше, только вот отзываться он на него не любит и постоянно краснеет, как свинья. В следующий раз попробую назвать свиньей, думает Кай, совсем забывая слушать, что там говорит медсестра.
Комната отдыха, больше похожа на камеру пыток. Ужасно противная музыка доносится из колонок, которые находятся слишком высоко, чтобы умудриться сломать их. Хотя если бы Кай это сделал, всем бы наверняка понравилось. Даже персоналу, хотя бы они и притворились, что он сделал плохо. А ещё эти группки психов, которые совсем не пытаются выглядеть нормальными. Кто-то раскачивается из стороны в сторону, кто-то бубнит себе под нос. Неужели он похож на них?
Кай находит взглядом своё любимое место, единственное, где он может находиться, когда его приводят сюда. На улице он бы прогуливался между этими психопатами и кидал бы в них незаметно камушки, но здесь так не сделаешь. Здесь он предпочитал кресло, что стояло чуть поодаль всего этого балагана. Там можно было усеется и смотреть на эту комнату словно со стороны, словно тебе надоели любимые программы, и ты включил канал с фрик-шоу. Он сразу идёт туда, не оборачиваясь, на сказавшую что-то медсестру. Его любимое место занято. Там сидит девочка, с тёмными волосами и голубыми глазами, она чем-то похожа на НЕЁ, но она это не ОНА. Она больше похожа на него, так же наблюдает за этими безумцами, словно она попала сюда случайно.
- Это моё место, - говорит Кай, подходя ближе. Интересно сколько он провёл в палате, а сколько здесь? Кажется, первого было куда больше. Имеет ли он какое-то право называть это место своим? Конечно, нет, но он хочет его. Хочет, как когда-то захотел покататься на льду, как когда-то гонялся за снежинками, как когда-то садился к ней в карету.

Отредактировано Newton Walsh (2015-06-27 16:39:13)

+2

3

ночь.
. . . . . . . . . . .

слишком громко бьется сердце в этой затхлой тишине, что я не могу о нем не думать. один удар. второй. считаю их, а страх ползет вверх от кончиков пальцев на ногах, по нервным окончаниями добираясь до позвоночника, а затем оседает где-то в голове, прочно; сковывает разум, не дает уснуть, заставляя глаза под веками в беспокойстве бегать. удар шестьдесят первый. пауза. где второй? где? в панике открываю глаза. ловлю ртом воздух, громко всхлипываю. кричу им: я умираю. прижимаю трясущиеся руки к груди, пытаясь нащупать сердце. я его не слышу. почему я больше его не слышу? я рыдаю и рву на груди кожу, чтобы залезть под ребра. вероятно, у меня это получается. вероятно, меня уже тошнит от боли, но я не могу остановиться. страх крепко сидит в сознании, страх говорит мне, что нужно спасти свое сердце, страх говорит, что оно остановилось. под коротко стриженные ногти забивается кожа и мясо, из ран струится кровь, окрашивая больничную одежду в мой нелюбимый красный. в моих глазах все плывет и перестает хватать воздуха. руки слабеют, грудь горит, а сознание теряется, расплывается, темнеет. я вижу силуэты людей в светлых одеждах и из последних сил хватаю самого ближнего из них за ткани халата, кричу ему в панике последнее: - я больше не могу умирать, сэр. коридор сознания сужается, я чувствую, как чьи-то холодные пальцы сжимают мои запястья. я не понимаю, почему они делают это. я вырываюсь, я пытаюсь сказать им, что я не слышу стука своего сердца, но из горло вырываются только хриплые рыдания и громкие всхлипы. эти же холодные пальцы со всех сторон облепляют мое разгоряченное тело и скручивают меня. они убивают меня. снова. они не пришли спасать меня. они пришли меня добить.
этому кошмару нет конца. я не вижу придела, захлебываясь в слезах, которые пеленой застилают глаза, не в силах стряхнуть с себя их мерзкие руки. корчусь на своей койке, кусаю их мертвые руки, кричу о помощи, будто меня действительно кто-то может услышать, будто я действительно думаю докричаться до живых людей, которые поймут. поймут, как это важно, когда твое сердце бьется. поймут, как это страшно, когда за стуком не следует стук. когда ты не слышишь свою жизнь. но здешние стены умеют хоронить крики. здешние стены меня не отпустят, как и эта рубашка, которую на меня натянули, когда все мое тело превратилось в желе от введенного лекарства.
но я счастлива, и на моем лице играет улыбка.
я снова слышу стук своего сердца.
раз. два. три...

утро.
. . . . . . . . . . .

я еле поднимаю тяжелые веки. страшно мутит, а в глазах прыгает комната, то расплываясь, то приобретая очертания. гул в голове проходит по мере того, как я прихожу в себя, но от этого легче не становится. саднит где-то в области груди и ломит пальцы. это мое обычное утро. точнее, это мое обычное состояние утром. я уже не помню, когда в последний раз засыпала ночью без страха потерять пульс. наверное, с того дня, как умерла. совсем скоро придут санитары и начнут обрабатывать раны. свежие раны поверх старых. разодранные раны. снова и снова. мне страшно думать, как будет больно от йода и спирта, которые неаккуратно нальют мне в порезы эти идиоты. мне страшно думать, что следующей ночью я опять сделаю это.
смотрю на свои руки. они отекшие и плохо слушаются, значит сняли с меня рубашку около полтора часа назад. спасибо им за это большое. забота о пациентах высший класс. я аккуратно сажусь на койке и начинаю ждать, уперев невидящий взор в стенку на против, ища уже приевшиеся трещины, которые сознание преображает в чьи-то лица. много лиц. и я люблю их рассматривать, будто фотографии старых друзей, но иногда они меня пугают.
в комнату заходят двое и без слов приступают к процедуре. к обходу врача все должно быть готово, иначе они и пальцем бы не пошевелили, чтобы обеспечить комфорт пациенту. уверена, и про рубашку они вспомнили нечаянно, как бы между прочем. они загораживают мне вид на стену своими глупыми лицами, и мне ничего не остается делать, как рассматривать их морщины и пустые глаза. этот обряд совершается изо дня в день. эта боль переходит по наследству от ночи к утру. но я не хочу показывать им, что мне невыносимо чувствовать, как тысячи иголок впиваются мне в изодранную грудь. как замирает и холодеет сердце от острой, жгучей боли. я плотно сжимаю губы, упираюсь взглядом в потолок, в то время, как до ужаса хочется вопить. я никогда не слышу, о чем они говорят во время этого процесса, потому что вся я в эти долгие, беспощадно медленные, минуты превращаюсь в пульсирующую агонию.
когда это заканчивается, я хочу только одного - лечь и больше не подниматься. я жалею только об одном, что сердце тогда не остановилось, а возобновило свой бег. за что я хватаюсь? что мне осталось в этом мире? я заключенная в своей беде девочка. я мертвая девочка.
они говорят мне не неси глупости. они называют меня чужим именем и приписывают мне чужую судьбу. а я бы и рада ее принять, но только это было бы не правдой. меня не зовут марил, и я не сирота. но сколько бы я не пыталась сказать это врачам, санитарам, медсестрам, я только и видела, что скучающий взгляд и легкие кивки, мол да-да, слыхали мы бред и похуже твоего, хотя ты, безусловно, оригинальна.
врач врывается в мое сознание слишком запоздало, и я слышу только его последнее бездушное: - досадно.
что досадно? что я калечу себя снова и снова? ну и придурок же он конченный.

. . . . . . . . . . .
я ненавижу это место. н е н а в и ж у. мне кажется, даже не сумасшедший здесь непременно бы сошел с ума. чего стоит однообразная музыка и скрип половиц, куда бы ты ни ступил, чего стоит этот цирк уродов. это место само чистилище, и я не представляю, за какие такие грехи бог послал меня именно сюда. чтобы умирать здесь снова и снова. снова и снова открывать глаза и видеть обшарпанные стены и гнилых людей.
никто не рад находиться в этой помещении, хоть его и считают комнатой отдыха. отдыха от пыток и морального унижения. но, как я уже давно уяснила, в лечебнице действует только один метод, который заключается в простом выражении: клин клином. так что напряжение здесь снимается только апатией, и я с радостью ей отдаюсь.
обычно, я занимаю место возле зарешеченного окна, чтобы хоть немного побыть на свету. но в этот раз там слишком людно, если можно назвать людьми эти создания, корчащиеся и трясущиеся, точно им омерзительно само их существование. мое отвращение к ним, вкупе с осознанием того, что я отчего-то должна находиться в их обществе, ощущая себя вполне полноценно, не беря в расчет панические атаки и чудесное воскрешение, в которое никто не верит, короче, все это потащило меня в дальний конец комнаты, где я благополучно осела на дряхлое кресло.
я смотрю перед собой, теряя счет времени. я не хочу быть частью этого спектакля. я хочу, чтобы меня поняли. я хочу, чтобы поймали моего убийцу. это он должен сидеть здесь вместо меня. это он должен бояться, что его сердце может остановиться. это он должен...
мои мысли внезапно прерывает чей-то голос. я растерянно хлопаю глазами и продолжаю молчать, не в силах сообразить, чего от меня хотят. обладатель этого внезапного голоса будто окатил меня ледяной водой, от которой все мое существо застыло. в оцепенении я оглядываю незнакомца, смотря на него снизу вверх, ища в его глазах подсказку. наконец, очень медленно, но шестеренку в моей голове приходят в действие, и я открываю рот, впервые за сегодняшний день.
- досадно, - повторяю я слова врача и стыдливо прячу глаза в пол. этот мальчик на фоне всех выглядит таким...живым, что мне становится неловко. я отвыкла от общения. я отвыкла от людей. - ты знаешь, где твое место, а я вот не знаю, где мое. но знаешь...моя учесть мне нравится больше. не хотела бы я называть это место своим. - кривлю губы в отвращении и злобе, а затем возвращаю взгляд на незнакомца. - ты выглядишь слишком нормальным. это даже подозрительно, - наклоняю голову в бок и пристально смотрю на парня, не собираясь вставать. мне интересно, а какие у него глубокие раны и как истерзана его душа. а уступи я сейчас - разговору бы пришел конец, которого я никак не хочу.

+1

4

Был я весел —
толк веселым есть ли,
если горе наше непролазно?
Нынче
обнажают зубы если,
только, чтоб хватить,
чтоб лязгнуть.

Она прекращает говорить, а в колонках начинает звучать новая песня. Скрежещет, шуршит, разрывается. Одна песня похожа на другую, чей-то ненормальный сборник, который словно вирус проникает в это помещение. Новая пытка, которая однажды разрушит чувства всех, заставит быть такими же искорёженными и одинаковыми. Слова и шум, или слова – это шум. Они теряются в мелодии, просто набор букв, гласных, согласных, предлогов. В них нет никакого смысла, его даже не хочется искать. Хочется лишь отдалиться от этой музыки, этих людей, этой комнаты, остаться наедине с собой где-то очень далеко, только не во тьме…
Кай слегка наклоняет голову набок, так и не сказав ничего после её слов. Пауза затягивается. Думает над ответом или просто забылся? А может, решает, стоит ли ей вообще что-то отвечать? Кто она такая, откуда она взялась здесь? Что если она не просто кукла, не просто декорация в этом созданном ненастоящем мире. Вдруг она из них, её слуг, а поблизости как назло нет зеркала. Глаза продолжают сверлить девочку, рот приоткрывается и, кажется, что он вот-вот что-то скажет, но его отвлекают. Кай во время замечает одного из санитаров, чтобы не дёрнуться, не сделать глупость. Тот останавливается, пристально смотрит – ему не нравиться, когда они вот так молчат, не нравится стоящий Кай над одной из пациенток. Он переживает за неё? Вовсе нет. Ни ему, ни кому-либо ещё в этом месте, нет дела до больных. Ему дорога лишь своя шкура, своя зарплата – за каждый инцидент в комнате отдыха он может получить выговор от начальства, лишиться своих жалких копеек на существование, не сможет заказать очередную шлюху, оплатить стакан в баре или прикупить сигарет.
Делая выдох, Кай опускается на пол, садиться и скрещивает ноги, в этакую неуклюжую пародию на позу лотоса. Только вот никакого спокойствия и расслабленности в нём не чувствуется, только настороженная напряжённость, сковывающая в движениях. Ему не хочется уходить от своего места, но и не хочется снова нарываться на неприятности. Оказаться снова в палате, подвергнуться очередному наказанию за непослушание и когда так называемая терапия, больше похожая на пытки, закончится, его снова отправят к тьме. Пусть уж лучше эта комната с фриками, пусть уж лучше эта голубоглазая девочка. Он потирает руки, на которых всё ещё остались следы от ремней, пытается оттянуть рукав ниже, чтобы следы не было так видно, чтобы они не мазолили глаза. Ноги и руки болят от ремней, от попыток вырваться и оттого, что чаще он лежит, чем ходит. Ему бы размяться, пробежать пару кругов, как он делал ещё до этого места. Раньше он любил бегать, но не сейчас. Он поднимает голову и снова сверлит девочку взглядом, перебирает что-то в уме.
- Не знал, что можно выглядеть слишком нормальным, - начинает Кай, немного протягивает слова, словно пытаясь возместить ту длинную паузу. И снова замолкает, чуть двигается влево, чтобы даже боковым зрением не видеть скопление больных у окна. Теперь сидя спиной к комнате, он совсем не видит остальных умалишённых, которые наслаждаются позволенной им ”свободой” и медработников, то и дело вальяжно прохаживающих вдоль комнаты. Сейчас он видит только её и можно представить, что больше никого нет. Можно представить, что они сидят друг напротив друга вовсе не в комнате психиатрической больницы. В школе, в кафе, в парке? Да, кафе бы подошло. Два встретившихся друга, знакомых. Просто, невинно, и нормально. Слишком нормально, как выразилась эта девочка. Можно помечтать, немножко, - Но ты выглядишь достаточно нормальной, чтобы не сидеть сейчас напротив меня. Хотя прямая спина и не шатающиеся руки не признак нормальности. Может быть ты абсолютно безумна, самая чокнутая среди всех этих кукол.
Нормальным, повторяют где-то мысли, смакуют это слово, перекатывают его в уме и не хотят отпускать. Как бы было легко притвориться нормальным раньше. Какое-то время это у него даже получалось. До того как он встретил ЕЁ. Он думал, что остался один в этом мире, он решил, что раз так, то можно и притвориться Ньютоном Уолшем. Можно побыть обычным мальчиком, который не терял Герду, не встречал Снежную Королеву и никогда не думал, что он из другого мира, о котором знает только он и писатель книжки. Можно было быть абсолютно нормальным. Но она пришла. Его надежда, его спасение, его Герда. Она ворвалась в его жизнь, как когда-то в снежный день в Эренделе. Теплом и солнечным светом озарила всю его жизнь, придала ей новых красок. И он был счастлив, по-настоящему, как в детстве. А она смеялась, когда он называл её Гердой и он на мгновенье позволил себе поверить, что она помнит. Помнит их до всего этого проклятого мира, в который они как-то попали. И он предложил ей уйти из него. Было достаточно всего лишь сделать один шаг, и они бы избавились от всех этих оков. Он знал, что так они освободятся и снова смогут вернуться домой, где на подоконнике их ждут белые и красные розы. Только его Герда, та девочка, что прошла через столько испытаний, чтобы добраться до замка, испугалась этого шага. Бросила, рассказала всем про их тайну и про Эрендел, и про Снежную Королеву. Она называла его сумасшедшим, обещала, что ему помогут, толкая в самую пропасть. И всё время плакала, не переставая, толи от горя, толи от страха. Сейчас он снова мог попробовать притвориться нормальным, сделать вид, что он вылечился. Но он не мог или не хотел. Ему уже не куда было возвращаться. ЕЁ больше нет. Он совсем один, поэтому агония в этом месте, даже как-то спасала.
- Что ты натворила? – мысли возвращаются снова к голубоглазой девочке. Кай всё ещё ощущает пустоту, от её голоса и вида, но он хочет узнать её ближе, попробовать что-то почувствовать, расшевелить своё замёрзшее сердце, заставить этот кусок зеркала снова двигаться, причинять боль, останавливать – но это будет куда лучше, чем когда оно совсем замирает, замерзает от окружающего его холода. Тогда он начинает бояться, что перестанет чувствовать совсем, что он забудет как это ощущать эмоции.

Отредактировано Newton Walsh (2015-06-27 17:16:24)

+1


Вы здесь » Once Upon A Time. Darkness is coming » "Привет" из будущего » я тебе верю [альтернатива, психиатрическая лечебница]


Рейтинг форумов | Создать форум бесплатно © 2007–2017 «QuadroSystems» LLC